Category: театр

Category was added automatically. Read all entries about "театр".

тогда

ОБЩИЕ ЗАМЕЧАНИЯ

Тексты, размещенные в моем жж,до их публикации в печатных либо интернет-изданиях представляют собой личный "лирический дневник" автора и не предназначены для обсуждения вне пределов блогосферы. Автор настаивает, чтобы при обсуждении на страницах печатных изданий, а также для цитирования использовались исключительно опубликованные в книгах или на страницах журналов тексты в окончательной авторской редакции. Любое цитирование неопубликованного текста возможно только по согласованию с автором. То же относится к личной информации и частным высказываниям автора.

пара

заметки

О идеологическом контроле в Одессе. Вспомнилась смешная история. Она связана с визитом коллег из Канады, значит, это была уже заря перестройки. Они попросили меня повести их в театр музкомедии. Признаюсь - я не люблю оперетту. но гостеприимство паче эстетики. Мы пошли.
Давали "Герцогиню Герольштейнскую"... Финальный кан-кан ознаменовался хореографической новинкой. Задирая ногу, девушки опускали руки и придерживали юбки. Это было смешно и очень, очень целомудренно. Я позвонил знакомому оркестранту театра и спросил у него - "что это было?".
Он ответил, что премьеру спектакля смотрел зав.отделом культуры Одесского обкома и "запретил безобразие". Хореограф театра оперативно нашел компромиссное решение. Как в русской сказке - ни голая,одетая, ни пешком,ни на лошади.
пара

verses

Смоктуновский

мне было шестнадцать я видел его в черно-белом
двухсерийном Гамлете на широком экране
на черном фоне лицо казалось нарисовано мелом
черная кровь запекалась в смертельной отравленной ране
Лаэрт говорил простим друг другу Гамлет принц благородный
да будем мы взаимно безвинны в безвинной взаимной смерти
молчанье дальнейшее музыка Шостаковича марш похоронный походный
прощай дуэльная сказка о принце Гамлете и Лаэрте
о режиссере Козинцеве о советской зиме бесплодной
о Ленинградском Большом Театре разнообразной драмы
о ветре сквозном раздвигающем рассыхающиеся рамы
я жил в подчердачной каморке в достоевской коммуне
я помню эти годы пропавшие вчуже и втуне
я помню все это в памяти как в картонной коробке хранится
коробка присыпана пылью ее открываешь с опаской
жаль никого пограничник не задержал на границе
между жизнью и смертью между лицом и маской

Юрский

мне было двадцать я видел его в Ревизоре
он был Осипом при Хлестакове -Басилашвили
еще был Бендер Одесса Черное море
мы сидели в кино и в театре мы кайф ловили
потом он читал со сцены пушкинских Бесов
читал много Бродского не вспомню в каком порядке
прощай Россия страна доносов страна обвесов
где ни копни смертельные неполадки
куда ни беги все равно опоздаешь на поезд
зайдешь в магазин гастроном а там консервные банки
не хватает денег поневоле затянешь пояс
мало места в стране поневоле поедешь на танке
остое...нит реальность поневоле возьмешь билеты
в любой театр хоть в ложу хоть на галерку
не зачерпнешь шеломом из Дона так зачерпнешь из Леты
или вернешься в чужой Ленинград в под чердак в каморку
немного поближе к небу поближе к моргу
пара

verses

***

Темно в квартире, зябко во дворе,
нелепо вспоминать о той поре,
когда все это юность покрывала -
теперь она - как мошка в янтаре.
Ни дна мне, ни покрышки, ни спортзала,
ни парты, на которой имена
оставил острый ножик перочинный,
былого просвещенья семена
взошли и расцвели тоской-кручиной.
Скурить цигарку и хлебнуть вина -
все это называлось быть мужчиной.
И что ж? Я был мужчиной. Я лежал
с красоткой на продавленном матрасе.
Полсотни жизней я имел в запасе.
Имел, но ни одной - не удержал.

***

театр кукол здесь посреди зимы
всюду один сюжет от силы два или три
зеркала шаров блеск золотой тесьмы
радуют взор но не тревожат умы
благодать разбросана как конфетти
сколько хочешь столько бери
плохо на месте сидеть но хорошо в пути

мягкий снежок искрится всюду цветные огни
но и темных окон хватает люди в гостях
поневоле думаешь как там они
радуйся всем никого не вини
в том числе и себя за каждый пустяк
не включай ТВ там в новостях
серые волки трухлявые пни
города стоят на болотах и на костях

странно нужно праздновать больше хочется спать
ухо к подушке дыханье к стене ноги согнешь
потолки высоки просторна кровать
багрицкий писал одиночество веку подстать
а век-то споткнулся едва дополз к рубежу
а век-то скопытился ищешь и не найдешь
знаю где он лежит знаю но вам не скажу
пара

Записки психиатра

* * *

Вместе с пациентом-фотографом, в глубокой тайне, о которой знали все,профессор М. пытался сфотографировать галлюцинации на глазном дне больных белой горячкой. Тогда как раз напечатали статью в популярном журнале о том, что галлюцинации материальны. И даже фотографию опубликовали: на темном фоне то ли олень, то ли бес. Рога у галлюцинации были ветвистые. Конечно, это был журналистский розыгрыш. Но М. на него попался. Или просто решил — “А вдруг?”

* * *

В официальной биографии М. упоминается о кратком пребывании на фронте, а затем — в плену. Мне говорили иное. Ясно только, что во время оккупации М. оставался в Одессе, учился в университете и был достаточно популярной фигурой. Об этом мне рассказывала аристократическая дама, сохранившая неповторимый стиль, который переняла у своей матери. Сама она не скрывала того, что оставалась в оккупации и, похоже, даже гордилась тем, что прожила эти суровые годы в обстановке невиданной прежде свободы и относительного комфорта. Спектакли в Оперном театре, где аудитория была то серой, то коричневой, в зависимости от того, немецкие или румынские офицеры составляли большинство. Немцы предпочитали оперу, румыны — балет (балерин?). Переполненные церкви. Книги запретных поэтов, например, одесское издание Гумилева. И даже — балы, совсем уж забытое слово.

* * *

О казнях и холокосте эта дама не вспоминала. Более того, она совершенно серьезно утверждала, что ничего похожего не заметила. Сэлливен описал такой защитный механизм — “селективное игнорирование”. Замечательная способность — не замечать.

Это теперь программы новостей показывают нам кровь и трупы по всем уголкам земли. А тогда, вероятно, нужно было просто оставаться дома в определенные дни. Закрыть глаза. Заткнуть уши. Зажать нос, наконец. Евреев в Одессе тысячами сжигали в артиллерийских складах. Один из остававшихся в оккупации говорил мне, что именно запаха смерти он не может забыть до сих пор.

Об М. дама говорила, что он был в ту пору очень молод, остроумен и красив. “Он просто блистал в обществе, — повторяла она, — понимаете, просто блистал!”

Я охотно этому верю.

* * *

Говорили, что итальянский консул в Одессе при румынах был родственником М., кажется, дядей.

* * *

Возможно, именно в силу вышеизложенных обстоятельств, М. пришлось начать карьеру в отдаленном северном городе. Это было неслыханным везением. М. мог оказаться гораздо севернее и начать совсем иную карьеру, гораздо более короткую.

* * *

С каждым годом он приводил случаи из своей практики в этом северном городе все чаще и чаще. Все остальные события постепенно тускнели и теряли для него значение. Возраст?

Или он считал, что опыт начинающего врача интереснее для тех, кто готовится стать медиком? Или отдаленный в пространстве и времени занесенный снегом северный город становился для него белым экраном, на который проецировались мечты, смешиваясь с воспоминаниями?

* * *

Студенты эти истории называли “байками”. Когда название северного города срывалось с уст М., в аудитории отмечалось оживление.

* * *

А сейчас я сам ловлю себя на том, что рассказываю об опыте первых лет работы в маленьком районном центре на берегу лимана, освященном именем Овидия, чаще, чем нужно, но ничего не могу с этим поделать. Иногда мне кажется, что эти истории нужно записать и таким образом освободиться от них.

* * *

Записки молодого врача нужно писать, когда автор уже не молод.

* * *
пара

Из цикла "Темы Стравинского"

Петрушка

На персидском ковре спит деревянный Арап.
В паху у арапа живет греческий бог Приап.
Далеко из спальни арапа разносится громкий храп.

Балерина пляшет, трубит труба, гремит барабан.
Балерина крутится-вертится, арап лежит как чурбан.
Честнее было бы в лоб ему залепить шелобан.

Зря Балерина выгибается перед Арапом дугой.
Зря машет над ним пластмассовой белой ногой.
Сердце и похоть Арапа отданы кукле другой.

Повернешь ее, она ресничками хлоп-хлоп!
Говорит Петрушке: пошел ты на хер, холоп!
В эти места ведет немало нехоженых троп.

А на площади-то гуляния, играет "Разлуку" гармонь.
В бородатые головы бьет половой гормон.
Где же Петрушка, куда подевался он?

Да вот он, убитый, сидит в гнилом кабаке.
Граненая рюмочка подрагивает в тряпичной руке.
Бутафорская кровь по скатерке течет, подобно реке,

стекает на пол, лужа контуром напоминает Каспий или Азов.
Петрушка зовет Балерину, но она не идет на зов.
Балерина - Арапу, Петрушке не видать подобных призов.

Баба кровь замывает тряпкой, а ты зубы сцепи.
Зад у бабы - огромен, а ты - смотри и терпи.
По площади водят медведя, как положено, на цепи.

Гармонь играет "Разлуку", шарманка - что-то свое,
про нашу сердечную муку, про кукольное житье.
(2010)
пара

Двадцать лет назад

мы смотрели балет "Лебединое озеро" на выпуклых экранах цветных телевизоров. Классический балет в те годы воспринимался как некая угроза типа "Вы у нас еще попляшете!"

Танец, запланированный ребятами из ГКЧП не получился. Но поплясать нам все же пришлось. До сих пор болят икроножные мышцы.

В то время я заведовал отделом "Общество" новорожденной газеты Одесского горсовета "Одесский вестник", был депутатом вышеозначенного совета. Мы собрались на внеочередную сессию. И сессия приняла решение не подчиниться ГКЧП. Одна из сотрудниц газеты Валентина Мочалина (ныне ее уже нет), имевшая добротное райкомовское прошлое, в тот день подала заявление о выходе из партии.
Говорят, что тогдашний мэр Одессы Валентин Симоненко напился и, сорвав со стены портрет Ильича, долго топтал его ногами. Напиться Валентин Симоненко мог. Не знаю, как насчет дальнейшего...

У меня было настолько мрачное настроение, насколько это возможно. Мы ходили с моим другом по улице и тупо раздавали какие-то листовки. Терять нам было нечего. И тут мы встретили пьяненького московского приятеля. Он был в шикарном белом костюме, несколько запятнанном, и в самом безоблачном расположении духа. Поинтересовался, почему мы такие мрачные. Мы объяснили.

А, это все х...я! - заявил знакомец. Через три дня Ельцин их всех арестует.

И, пошатываясь, ушел в направлении улицы Садовой. До сих пор интересно, откуда он знал?

пара

М. не узнал бы местности - 4

*
Сейчас МДП действительно перестал существовать. Его просто переименовали. Как улицы, сначала в советские, а потом и в постсоветские времена.
*

М. знал наизусть фамилии всех (или почти всех?) лауреатов Нобелевской премии. По крайней мере, в области медицины. Думаю, что у него был внутренний список лауреатов, который был длиннее официального на одну фамилию. Эта особенность М. была известна всем. Никто не пытался шутить по этому поводу – все давно уже было вышучено и проговорено.

*

Вместе с пациентом-фотографом, в глубокой тайне, о которой знали все, М. пытался сфотографировать галлюцинации на глазном дне больных белой горячкой. Тогда как раз напечатали статью в популярном журнале о том, что галлюцинации материальны. И даже фотографию опубликовали: на темном фоне то ли олень, то ли бес. Рога у галлюцинации были ветвистые. Конечно, это был журналистский розыгрыш. Но М. на него попался. Или просто решил – «А вдруг?»

*

В официальной биографии М. упоминается о кратком пребывании на фронте, а затем – в плену. Мне говорили иное. Ясно только, что во время оккупации М. оставался в Одессе и был достаточно популярной фигурой. Об этом мне рассказывала аристократическая дама, сохранившая неповторимый стиль, который переняла у своей матери. Сама она не скрывала того, что оставалась в оккупации и, похоже, даже гордилась тем, что прожила эти суровые годы в обстановке невиданной прежде свободы и относительного комфорта. Спектакли в Оперном театре, где аудитория была то серой, то коричневой, в зависимости от того немецкие или румынские офицеры составляли большинство. Немцы предпочитали оперу, румыны – балет (балерин?). Переполненные церкви. Книги запретных поэтов, например, одесское издание Гумилева. И даже – балы, совсем уж забытое слово.

*

О казнях и холокосте эта дама не вспоминала. Более того, она совершенно серьезно утверждала, что ничего похожего не заметила. Сэлливен описал такой защитный механизм «селективное игнорирование». Замечательная способность – не замечать.
Это теперь программы новостей показывают нам кровь и трупы по всем уголкам земли. А тогда, вероятно, нужно было просто оставаться дома в определенные дни. Закрыть глаза. Заткнуть уши. Зажать нос, наконец. Евреев в Одессе тысячами сжигали в артиллерийских складах. Один из остававшихся в оккупации говорил мне, что именно запаха смерти он не может забыть до сих пор.

Об М. дама говорила, что он был в ту пору очень молод, остроумен и красив. Он просто блистал в обществе, - повторяла она, - понимаете, просто блистал!

Я охотно этому верю.

*
Говорили, что итальянский консул в Одессе при румынах был родственником М.. Кажется, дядей.

*
Возможно, именно в силу вышеизложенных обстоятельств М. пришлось начать карьеру в отдаленном северном городе. Это было неслыханным везением. М. мог оказаться гораздо севернее и начать совсем иную карьеру, гораздо более короткую.

*

С каждым годом он приводил случаи из своей практики в этом северном городе все чаще и чаще. Все остальные события постепенно тускнели и теряли для него значение. Возраст?
Или он считал, что опыт начинающего врача интереснее для тех, кто готовится стать медиком? Или отдаленный в пространстве и времени занесенный снегом северный город становился для него белым экраном, на который проецировались мечты, смешиваясь с воспоминаниями?

*
Студенты эти истории называли «байками». Когда название северного города срывалось с уст М. в аудитории отмечалось оживление.

*
А сейчас я сам ловлю себя на том, что рассказываю об опыте первых лет работы в маленьком районном центре на берегу лимана, освященном именем Овидия, чаще чем нужно, но ничего не могу с этим поделать. Иногда мне кажется, что эти истории нужно записать и таким образом освободиться от них.

*
Записки молодого врача нужно писать, когда автор уже не молод.
пара

(no subject)

Спас Нерукотворный. Первая треть XIX века.
Ветковские письма.

Три ангела держат плат. На плате - бессмертный Лик,
отпечатавшийся без участия человеческих рук.
Занавес, за которым уже ничего не болит.
Театр теней, где жизнь стихает как звук

колокола вдали. А небо, поле, холмы
дышат, но равнодушны почти ко всему,
что происходит вокруг. Помутившиеся умы,
просветлев, приближаются к Божественному Уму.

Торжествуют порядок, симметрия и покой.
Всякая смута подавлена. Тьма свернулась в комок.
Блажен человек, который дошел до жизни такой,
захлопнул дверь за собой и запер ее на замок.