Category: семья

Category was added automatically. Read all entries about "семья".

тогда

ОБЩИЕ ЗАМЕЧАНИЯ

Тексты, размещенные в моем жж,до их публикации в печатных либо интернет-изданиях представляют собой личный "лирический дневник" автора и не предназначены для обсуждения вне пределов блогосферы. Автор настаивает, чтобы при обсуждении на страницах печатных изданий, а также для цитирования использовались исключительно опубликованные в книгах или на страницах журналов тексты в окончательной авторской редакции. Любое цитирование неопубликованного текста возможно только по согласованию с автором. То же относится к личной информации и частным высказываниям автора.

пара

verses

***
детали мелочи дребедень
цена полкопейки в базарный день
базар повсеместно на службе потом
в семье в голове и в кармане пустом
особенно летом в такую жару
и снова похмелье на чьем-то пиру
и что нам высокие умные лбы
сегодня в продаже рабы без борьбы
и что нам галеры и что рудники
и тяжесть надежной железной руки
и что нам колодки и что кандалы
и счастье запретное из-под полы
пара

заметки

Пожалуй единственный вопрос, в котором я не достиг согласия с папой касался чая. Этот полезный, пробуждающий сознание, напиток в годы моего детства и отрочества представлял из себя светлый, припахивающий веником, раствор. В те благословенные времена в обиходе был только грузинский чай в кубических пачечках. лишь на некоторых честно было написано "второй сорт", в основном было написано, что первый. Этот продукт мешал моей любви к Грузии, он надолго отбил у меня охоту чаевничать.
Был, правда, грузинский чай "экстра", но, во- первых он был редкостью, а во вторых был чуть дороже, а семья в то время жила очень экономно.
Были и "кубики" индийского чая со слониками, желтенькие пачки...То есть я их иногда видел.
Короче говоря, семья пила спитой, вторичный и третичный чай на базе обычного обиходного грузинского. Кроме того, считалось, что горячий чай вреден (почему-то запомнилось, что из-за него у эскимосов бывает рак пищевода), поэтому чай разбавлялся охлажденой кипяченой водой. Лимоны были продуктом сезонным.
Чай, употребляемый нами имел хлестское название (прошу простить!) писи тети Хаси.
Я взбунтовался против такого чая уже в подростковом возрасте. Кажется, просветил меня в правильном чаезаваривании Боря Бурда.
Я понял, что чай должен быть свежезаваренным, что анедот "евреи, не жалейте заварки" имел к моей семье самое прямое отношение. Я ополаскивал чайник кипятком, щедро. под укоризненным взглядом бабушки Раи насыпал туда две ложки грузинского "первосортного", заливал кипятком, ждал три минуты, а затем пил не разбавляя. Откуда-то слово "чифирь" было известно в моей интеллигентной семье. Мне и сейчас иногда Люся говорит, что я пью чифирь.
Теперь, хорошо зная, что такое чифирь, я по крайней мере точно могу возразить Люсе, что тут совсем иная технология...
Результат моих изысков был сомнителен. Чай, правда, был реально черный, но запах веника усиливался, а вкус без лимона был просто ужасен.
(Далі буде)
Да, не пишите мне о чудесном краснодарском чае. Он мне до 16 лет не попадался, как кино для взрослых с поцелуем в финале.
пара

заметки

Сто один год тому назад в подвале Ипатьевского дома в Екатеринбурге была расстреляна семья последнего императора России Николая Второго и несколько человек, приближенных к семье, в частности доктор Боткин.
Как бы кто ни оценивал царствие Николая Второго, его слабоволие, жестокие резолюции, нелепое ведение войны, непродуманное отречение и так далее, нужно признать что совершилось чудовищное преступление и гибель четырех девочек и мальчика, больного гемофилией, а также горничных и врача нельзя оправдать ничем. Внесудебная расправа с царской четой тоже, несомненно, не украшают историю России.
Вопрос о канонизации царской семьи и поныне волнует умы.
Для церкви русского зарубежья царская семья возглавляет сонм новомучеников. Массовые расправы с духовенством и верующими продолжались до 1942 года, когда Сталин неожиданно (но вполне прагматично) восстановил почти разрушенную им Церковь, используя ее инструментально и для декоративных целей.
Кровь в подвале Ипатьевского дома предваряла океан крови пролитой во время гражданской войны, красного террора и всех репрессий последующего периода.
Можно по-разному оценивать историческое значение последнего царствования. Но глумиться над жертвами террора нам не пристало...
Для меня отвратительны писания, согласно которым расстрел царской семьи был ритуальным жертвоприношением евреев. Но я понимаю, что эта "теория" обслуживает ту же антисемитскую машину, что и Протоколы сионских мудрецов. Оставим это на совести лжецов, забывших, что отец лжи и убийств - сатана.
пара

заметки

Из воспоминаний вернувшегося из гетто.

В Одессу эти три человека из некогда большой семьи Айзенштейн вернулись 18 апреля 1944 года. Они пришли босиком, в обрывках одежды. Их квартира в центре города стояла пустая: оккупанты бежали, а соседи растащили имущество. Окна квартиры выходили во двор, и Давид с родителями видели свои вещи в квартире соседки с первого этажа: «В какой-то момент она, видимо, заметила наши взгляды, потому что сказала: “Даже не надейтесь, я вам ничего не отдам”».

Хороший пример героизма жителей города в период оккупации и после.

А вот наш, семейный. Когда мой дедушка вернулся с фронта, а бабушка - из эвакуации, картина была приблизительно такая же. С разницей, что и две комнаты в коммуне, где жила семья были заселены военным - майором (дедушка был в том же чине). Пьяный заселенец так огорчился, что дважды выстрелил в деда, но не попал. В конце концов один майор остался в одной комнате, а дедушка и бабушка в другой. Вскоре стрелявшего отселили в другую квартиру "еврейского фонда" (ту, в которую не вернулись). Папа в то время еще лежал в госпитале - лечился по поводу остеомиелита после повторного ранения в ногу. Практически все вещи были растащены, два предмета мебели удалось вернуть. Уцелели и медицинские книги дедушка на иностранных языках - они никого не интересовали....
пара

verses

***

бабушки лечат травами и настойками на кореньях,
девочки щиплют ромашку любит не любит милый,
жизнь проста, как в сказках или стихотвореньях:
все окончится свадьбой или геройской могилой.

жена зовет: ты, придурок, встань и сходи за хлебом!
могила зовет на смертный бой за правое дело.
жизнь проста, как в сказке или в мифе нелепом:
провидение определило, но позднее - не доглядело.

герой из могилы восстанет, как муж приходит с работы.
спросит вдова: "колян, как ты?" ответит: "клава, нормально.
старые песни поют, или сводят старые счеты,
наливают, конечно, но пьют не чокаясь, поминально.

лучший тост - никто не забыт, ничто не забыто.
правда, память уже не та на имена и даты.
любимая сказка - про старуху и корыто-разбито.
любимые инструменты - молотки и лопаты."

а после насторожится: "клава, где-то стреляют!
что там гремит? неужели снова - борьба святая?"
и клава ответит: "коля, это свадьбу гуляют,
это петарды, коля, и красивый салют из китая".
пара

verses

сонет

если оставлен след кто-то пойдет по следам
принюхиваясь и урча настойчиво неотвязно
и ты ускоряешь шаг но вскоре становится ясно
что не оторваться и не уйти ни по траве ни по льдам

ни по воде яко по суху ибо и там и там
за тобою идут ползут бегут и думать напрасно
что ты силен они сильней в много раз но
и им придет пора заплатить по счетам

нелепые звери на холках топорщится шерсть
глаза наливаются кровью из пасти стекает пена
спина дугой и можно сосчитать позвонки

на каждом клеймо шестьсот шестьдесят шесть
они наследники наши они боевая смена
и невозможно бежать со сменой наперегонки

сонет

кинотеатр смена на углу
большая бочка с пенным хлебным квасом
шаляпин со своим великим басом
тревожит патефонную иглу

девятый час семью зовут к столу
потом программа время тем же часом
там телик свет сулит народным массам
а одиночкам светлый путь во мглу

зловонный коммунальный коридор
в конце кладовка и сортир направо
о затхлый запах детства и теперь

его я ощущаю до сих пор
иллюзия конечно мысля здраво
из прошлого не выйти без потерь
тогда

Яков Лернер. Воспоминания - 13

Огромное количество репрессированных приезжало в Москву, чтобы подать заявления о реабилитации.
В это время Илья Эренбург опубликовал повесть "Оттепель", эта публикация породила настоящую эйфорию, казалось - худшее позади. Название книги стало названием этой краткой, и все же - эпохи в жизни страны.

Через месяц я поехал в Черновцы поездом в надежде разыскать кого-нибудь из моей семьи. Какое-то время я работал с человеком по имени Алексей, у нас были товарищеские, теплые отношения. Он и пригласил меня погостить. Он встретил меня на вокзале вместе со своей женой Таней и они от всего сердца пригласили меня остановиться в их уютном маленьком домике, окруженном красивым садом. Погостив у Алексея несколько дней, я решил отправиться в Секурены, чтобы разузнать о судьбе моей семьи. Я вышел из дому слишком рано, поезд отходил еще не скоро, и я решил отдохнуть на скамеечке в саду перед зданием ратуши. И, когда я сидел там, чудо явилось перед глазами моими- моя двоюродная сестра Ханка и ее муж Яша шли мимо меня!
Да, именно мимо. Потому что мы не виделись семнадцать лет и тяжкие испытания, пережитые мной в эти годы сделали меня неузнаваемым.

Я окликнул их. Какое-то время они стояли в растерянности.... Им предстояло рассказать мне, что практически все члены нашей огромной семьи были истреблены. Только Фаня, дочь моей сестры Маси выжила, и она с мужем живет в Черновцах.
Жив и Куца, брат Ханки, который как и я освободился из сталинского лагеря. Его первая жена и дети от первого брака погибли. Арест в советское время спас ему жизнь. За эти годы он женился вторично и у него только что родилась дочь Инна. Эта семья живет во Львове. Брана вернулась из Бельгии и живет в Черновцах.
В Секуренах никого не осталось. Никого не осталось. Незачем было ехать туда.
В тот же день я навестил Фаню с ее мужем. Я не в состоянии описать то чувство скорби, которое охватило нас при встрече. Мы потеряли всех. Я потерял самых дорогих мне людей - моя сестра Мася и ее двое детей, моя сестра Фрума, мой брат Мотя, его жена Зина и их дети... Я не мог представить, что никого из них уже нет в живых.

На следующий день я отправился в школу, чтобы встретиться с Браной, преподававшей там французский язык. Я пришел к окончанию урока.

Увидев меня она воскликнула громким голосом: Мотя! Она приняла меня за моего старшего брата. Но Моти не было. Перед ней стоял я, несчастный Яков Лернер.

Я понимаю, почему Брана не узнала меня - в ее зрительной памяти я оставался тринадцатилетним подростком. Мы пришли к ней домой и с огромным наплывом чувств рассказали друг другу о нашей жизни. Я продолжал приходить к ней ежедневно. Я несколько раз продлевал свой отпуск, чтобы подольше оставаться с моей, да, моей Бранеле. Был ли я влюблен? Больше. В этой любви была трагедия и была неизбежность. Если бы я был религиозен, то сказал бы, что Господь иногда определяет наш выбор, отсекая все иные возможные варианты. Собственно о каком выборе могла идти речь? Мы стояли лицом друг к другу - теперь нас было двое на всем белом свете. Простите. но я не умею говорить о любви. Вам просто придется поверить мне на слово, что я умею любить. Даже сейчас, когда я стар.

Тем не менее, я должен был уезжать, должен был вернуться на Колыму и приступить к работе. Мои права были ограниченны и я не имел права постоянно жить в Черновцах. Я должен был получить реабилитацию.

Мы с Браной решили объединить наши жизни. И в то же время я принял решение не брать Брану с собой на Колыму. Главное заключалось в том, что я не был реабилитирован, и открытая связь с бывшим зэком, врагом народа, могла отяготить и без того нелегкую жизнь моей любимой. Вам, наверное, трудно сейчас это понять. Кроме того, Брана хотела завершить свое образование и получить университетский диплом.

В то время моя заработная плата была очень высока. Когда я вернулся в Черновцы, моя зарплата здесь составляла едва ли десятую часть того, что я получал на Колыме. Первую же полученную зарплату я переслал Бране, чтобы она почувствовала опору в этой жизни. Я был счастлив, что могу помогать ей и копить деньги для нашей будущей совместной жизни.

До встречи с Браной я тратил деньги бесцельно. У меня была прекрасная работа, я был главным бухгалтером крупного завода, под моим руководством находился большой коллектив прекрасных работников. У меня даже был денщик, или слуга - как назвать человека, который обслуживал меня и облегчал мою повседневную жизнь. Его свали Федя. Это был умный и добрый человек, который, увы, был другом Бахуса. Много раз я спасал его, но однажды нашел его замерзшим в лесу....

Парадокс моей жизни заключался в том, что я был одновременно ценным прекрасно оплачиваемым специалистом и ссыльным, ограниченным в правах. Вот почему в это, казалось бы, благополучное, время я мучился и буквально сгорал от нетерпения. Реабилитация! Волшебное слово, звучавшее в эти дни повсюду. Но ко мне это слово покуда отношения не имело.
.