Борис Херсонский (borkhers) wrote,
Борис Херсонский
borkhers

День памяти жертв политических репрессий




Сторожевая вышка

***

Господи, это тебя выводили на лужайку где-то
в часе ходьбы от лагеря. Тебе давали лопату
и говорили – копай. Таежное лето
цвело вокруг. Ты приглядывался к автомату

в руках конвойного. Смерть приходит без стука.
Ты, конечно боялся, но, как положено, вида
не подавал. Тебе говорили: «Сука,
буду стрелять тебя так же долго, как ты копаешь, гнида!

Понял? Начиная с ноги и выше, понял?»
Как не понять! Ты не вчера родился.
Сжал черенок лопаты, поднял
и вломил ему в череп. И конвойный свалился.

Тебя не поймали. Или искать не стали.
Укрылся в таежном скиту, где спасались старообрядцы.
Все равно ты умер раньше, чем умер Сталин.
Гораздо раньше. Потом воскрес. Вот и вся история вкратце.


***

Той весною дети ели пробившуюся траву
и умирали с пучком зеленой травы во рту.
Безоблачное небо поддерживало на плаву
сотни тысяч душ, переступивших черту.
Рядом с ними аэропланы тревожили синеву,
и белые корабли стояли в порту.

Реки меняли течение. Отступали леса.
Труд-чародей повсюду творил чудеса.
Достигали неба жерла фабричных труб.
Не повернуть колесо Истории вспять!
История шла вперед, но споткнувшись о детский труп,
замирала, и снова – шла, и спотыкалась опять.

Живые смотрели вперед и глаза их были ясны.
Им жить-поживать, да добра наживать.

И мертвые были счастливы, что дожили до этой весны,
и напоследок успели молодую траву пожевать.

***

Древний собор украшен грубой резьбой
по белому камню. Давид в окруженье зверей
играет на арфе. Чуть выше – ангел с трубой.

Иисус говорит Иуде: что делаешь – делай скорей.

Торопись, расталкивай очередь, втиснись в вагон
уходящего поезда, жизнь промелькнет в окне.
Ромбы в красных петлицах, потом золотой погон,
сначала страна во мгле, чуть позже в огне.

Скорей, торопись, беги меж высоких стволов
корабельного леса, где слышен скрежет пилы,
туда, где сотни голов над сотнями грубых столов,
канцелярских, сосновых, где крашенные полы

моет баба тряпкой, задравши огромный зад,
где в папках бумаги, и каждый подписан листок
жертвой и палачом, где нежным светом фасад
красит утро, где воздух рвет, рассыпаясь, свисток

постового милиционера, где волосы на пробор
расчесаны (М), или стянуты (Ж) на затылке узлом.

Стоит стоймя заколоченный белый собор.
Давид играет. Христос и апостолы слушают за столом.


***

Вывели из ЦК. Вынесли приговор.
Вывели в тюремный двор.
Привели в исполнение.
Внесли в списки по реабилитации.
Казалось бы, все.

Теперь он белый на белом.
Свет пронизывает его, как когда-то осенний ветер.
Говорят – до мозга костей.
Но в данном случае это выражение
лишено всякого смысла.

Иногда он все-таки видит
свою вдову – ей далеко за восемьдесят.
Она пьет чай с соседкой
показывает ей свидетельство о смерти,
причина смерти - расстрел.

Я уверена, ТАМ ему хорошо, -
говорит она, - и указывает в окно.
В левом верхнем углу видны
купол и крест.

Он вспоминает, что раньше
она тоже говорила так,
но имела в виду
не небеса, а лагерь.

Она была уверена,
что он искупает вину трудом,
и их хорошо кормят.

Десять лет без права переписки
Когда-нибудь да закончатся.
Он вернется.

ТАМ ему действительно хорошо,
но он бы вернулся,
даже к этой старухе
с папиросою «Беломор» в зубах
и вечной чашечкой кофе на столике.

Даже сейчас, когда ее тоже нет.

***

Огромный начальственный кабинет.
Одних телефонов – штук шесть.
Если задуматься – выхода нет,
но если решиться – есть.

Потому что вот уже несколько лет
в сейфе лежит пистолет.

Висят портьеры, как руки по швам.
Получается, дело – швах.

Свет погасили на этаже,
лишь в кабинете – свет.
Офицер спрашивает: «Уже?»
Отвечает охранник : «Нет!

Все сидит, электричество жжёт.
Хрен знает, чего он ждет».

Офицер говорит: «Хороший вопрос.
А нет ли у нас папирос?»

Два огонька, табачный дымок,
Заперт сейф на замок.

Портрет вождя, гори он огнем,
Да шум дождя за окном.

***

Береженого Бог бережет,
Погруженного в мысли конвой стережет,
Вот, в тулупе торчит как грибок,
Мерзнет на вышке сторожевой,
А сверху глядит на него Живой
Бог, милосердный Бог.

Прожектор обшаривает снега,
Прожектор знает в лицо врага,
Пес чует его за версту.
А потому не уйти врагу
Ни по глубокому снегу в тайгу,
Ни в глубокой тьме – ко Христу.

Но чья-то душа на мгновенье сверкнёт
В луче прожектора, что самолёт,
И вздрогнет сержант, и поймет,
Что сам он умер, и тот беглец
Отошел, отмаялся наконец,
И сияет мученический венец
На челе Истории, а потому
Можно было б забыть о враге,
Вот только овчарка жмется к ноге,
И скулит, и рычит во тьму.

***

Разве ты не помнишь? Это он стоял в стороне!
Да, и хлебал стоя, из миски, озираясь по сторонам.
Не скажу наверняка, но сдается мне,
он съедал часть того, что полагалось нам.

Вечерами его уводили. Говорят он сидел за столом
с завкультчастью, с которым был когда-то знаком.
А на общих работах так еле ворочал кайлом.
Да и тачку катить - это тебе не молоть языком.

А потом нас выгружали из баржи на дощатый причал,
и он по пути завелся с конвойным одним.
Потом его рвали собаки. А он, как ребенок кричал.
Смеялся конвой. И мы тоже смеялись над ним.

***

Вслед за пожизненным заключением наверняка
следует нечто посмертное. Боящиеся сквозняка
не терпят света и воздуха. Чем плита тяжелей
тем надяежнее. Никого не жалей.
Встроен в гранит глазок. Вертухай
проверяет наличие праха. Отрывистый лай
строжевых заполняет и ад и рай.

Лучшее место для нового города - это гроба
великой цивилизации. Не забьешь столба
для наружной рекламы, не потревожив сон
императоров, кардиналов. Кто слышал стон
смешанной с прошлым пыли, не тычет под нос
жестяной, расписной поднос,
на котором не сыщещь прошлого, но с

настоящим там все в порядке. Камни дворцов
идут на строительство хижин для пришлецов
из параллельных миров и чумазых чад
греха и блуда. Старцы угрюмо молчат.
Сигналят автомобили. Разноязыкий гам
закладывает уши нам и нашим врагам,
связанным по рукам и ногам.

Ты тоже будешь протискиваться сквозь
толпу поближе к небытию. Авось
хватит и для тебя, как у ларька -
по кило в одни руки. Участь твоя горька.
Нелегко пробиваться сквозь камни ростку,
зеленой спиралькой надежды не продавить тоску.
Вертухай стоит у плиты, припав к глазку.

***

Ты учила нас – мы в кольце врагов,
попади во врага с десяти шагов
из мелкашки, под яблочко, под обрез,
в молоко, вот и весь ликбез.

Я умел стрелять, прижимал к плечу
приклад, я попал, я еще хочу,
пять копеек выстрел, мишень вдали,
сам себе командуешь: «Пли!»

Мы построим когда-нибудь лучший мир,
там будет в подвале подземный тир.
пять пулек в спичечный коробок,
там, вдали - враги, целься, стреляй,
пусть плачут, кричат, все равно – валяй!
Ночь темна и подвал глубок.

(2007-2009)
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 53 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →