February 13th, 2013

тогда

(no subject)

***

Эти из чашки своей напиться тебе не дадут:
больно много скверны запеклось на твоих губах.
А эти - чисты: по субботам всей семьею в баньку идут
и моются вместе, не снимая белых рубах.

Так и умрут, не увидев человеческой наготы,
а ты насмотрелся в щели,а позже и просто так.
И если перечислять, все, чем был грешен ты,
то ангел умрет от скуки, роясь в тетрадных листах

в клеточку и линейку, косую, прямую, потом
просто белых, на которых написано вкривь и вкось.
А эти глядят на тебя и думают - лучше б он был скотом,
у скотов душа и тело не ходят врозь.

Конечно, когда-никогда прирежешь бычка,
к зимнему мясоеду, к примеру, для утробных утех.
А вот посмотришь на этого тучного старичка -
и прирезать - грех, и оставить в живых - грех.

И взглядом хмурым погонят тебя от дверей.
И лаем сучьим погонят тебя от ворот.
И помолятся Богу о том, чтоб ты умер скорей.
И Господь услышит, и вскоре тебя приберет.
тогда

verses

***

На мосту разворачивается взрослый, тяжелый танк,
стреляет в парламент, танки всегда поступают так.
Ну, не всегда, но часто, природа их такова:
снаряды для танка- они, как для нас - слова.

Они разумны и связны. Их без труда поймут.
Чтоб правителя не задевали, не затевали смут,
не ходили колоннами по государственной мостовой,
на которой с жезлом полосатым прочно стоит постовой.

Танк-ребенок тоже полезен. Пересекая паркет,
он жужжит и грохочет, а воинственный шкет
вставляет в него батарейки, давит на кнопку - и вот
у старой куклы-еврейки разворочен живот.

Воинственный шкет смеется, и гладит танк по плечу,
и танк мурлычет и просит - еще пострелять хочу.
Есть еще одна кукла-сестренка. На кукле новый наряд.
У ней в голове - воронка. Ее оставил снаряд.

Я с детства привязан к танку. Я знаю - его броня
от всякой печали и немощи охраняет меня.
Пусть оторвут мне ноги - я поползу, гремя,
на гусеницах, и пушка-фаллос будет стоять стоймя!