March 24th, 2012

пара

verses

***

Историк рубит эпоху решительней, чем тиран,
искуснее, чем мясник топором
кровавую тушу, будь то баран,
пролетарии, если не всех, то развитых стран
или бык - существует схема разруба. Вопрос ребром
белым ребром с ошметками плоти встал
перед разумом второгодника. Школьный пенал –
заточенный карандаш. Циркуль. Перо номер два
в двусоставной ручке – дерево и люминь,
в просторечии – алюминий. Беспутная голова
склонилась над контурной картой. Во веки веков. Аминь.

Историк рубит эпоху. В конце концов
школьный учебник, Борис Годунов и поэт Кольцов,
раззудись плечо, размахнись рука, поклонись трава,
больше кровь и плоть на кости, чем просто слова.
Пусть топор врубается в плаху. Катись, катись, голова,
что твой колобок, пусть вмажет копьем Руслан,
пусть Ирод режет младенцев, после будет Беслан.

Что русскому здорово, немцу – смерть. Немецкая речь
в горле русского президента, поставленного стеречь
конституцию от волков, выстреливает, как картечь.
волки бегут врассыпную, рассыпаясь, сиречь,
превращаясь в зубы, кости, свалявшуюся шерсть,
на полпути к возвращению в персть.
Пока существует кровь, существует кровная месть.

Кровавая туша истории висит над серой плитой
мраморного прилавка. Под тяжкой царской пятой
лежит страданье народа, зубы сцепив,
а вот и ЭТО в белом халате и в
клеенчатом фартуке затачивает ножи,
и бессмысленно петь, напившись, ворону: «Не кружи!».

Потому что желание ворона в небе кружить
сильней, чем наше желанье любить и жить.

Потому, что схема разруба, историк, поэт, пророк,
сгусток стирают тряпкой, звонок, окончен урок.
(2007)
пара

Дитя на фоне смерти



Процессия похоронная - не самый удачный фон
для фотоснимка мальчика. Он
стоит, повернувшись к нам лицом, к смерти спиной.
Рот приоткрыт, вероятно, наполнен слюной.

Собственно, сфотографирован не ребенок, а весь простор,
включая дома-бараки. Далее взор
упирается в небо сквозь ветки деревьев, куда
возносится дух усопшего, растворяясь там без следа.

Знамена вместо хоругвей. Коммунизм в объеме своем
уменьшился на одного приверженца. Впрочем, объем
будет восполнен, когда заиграет "подъем"
несуществующая в природе архангельская труба,
и будут вскрыты обитые кумачом гроба,
И каждый предъявит паспорт и партбилет
и даст ответ, что он делал в земле три тысячи лет.
Как и с кем истлевал. Как превратился в прах.
Что собирается делать в иных мирах.

Потому, что трудно представить, что эта сельская жуть
и есть единственная, неповторимая, что последний путь
есть наш последний, решительный. Еще что-нибудь
должно быть в жизни людей, оставшихся за бортом
деревянного гроба, что-то должно быть оставлено на потом.
Ну, хоть бы для этого мальчика, в ушанке, с открытым ртом.