July 17th, 2009

пара

verses

***

Радуйся, идол, выдолбленный из одного бревна.
Под тобою - один курган. Под курганом - одна страна.
В единой земле - труп одного вождя.
Радуйся, идол. Уходи, уходя.

Умножая, умножу радость твою - Господь говорит.
У мира один конец - комета, метеорит,
ядерная война, чего там еще? Пока
миром правит одна рука.

Горе тебе, из золотистой мозаики сложенный лик,
по крохам собранный, труд кропотлив, велик,
горе тебе, мерцает взгляд раздробленный твой
над повинною головой.

Над повинною головой, над мерцающим язычком
свечки, лампадки, шерсть волчицы стоит торчком,
два младенца терзают сосцы ее.
Один другого убьет - им вдвоем не житье.

Горе тебе, убитый, убийца, горе тебе, дурак
составленный из обломков хрен знает как,
эринии над тобою, скорей, беги,
хромая на обе ноги.
пара

Вот так

Не могу избавиться от ощущения, что хожу среди руин. Между тем, прекрасно помню, что было на этом месте. Там стояла, покачиваясь на ветру, советская техническая интеллигенция, ИТР, и т.д. и т.п. Разбросанная по бесчисленным НИИ, продуктивность которых вполне соответствовала 110-140 рублям зарплаты среднего советского инженера.
С его, инженера, технической наивностью (кажется, наше слово "инженер" родственно "инженю") и неистребимой страстью к гуманитарным проблемам. Это и был массовый советский читатель. Не гуманитарий - философ-марксист, историк-диалектик, а скромный специалист по строительству мостов или налаживанию автоматизированных линий по производству легендарной сгущенки. Девяностые годы прошлись по НИИ, как татары по Киевской Руси. ИТРовцы потянулись в эмиграцию, стали к прилавкам, начали осваивать профессию мелких торговцев-челноков, которая, если уж честно, и раньше им была не чужда. Но теперь речь шла о полной отдаче, о выживании. Книга не могла занимать стол почетного места в жизни бывшего советского человека с высшим образованием... Лишь единицы пытались пробивать проторенную дорожку... Зачем мы не купили контейнер на толкучке в те времена, как И. и Н. Эх, проморгали счастье.

Плачь, поэт! Плачь, ибо так умер твой читатель. Человек остался жить, но как читатель умер - на одну социальную роль меньше. На хрен нужно, в конце концов.

Набокова поначалу издали миллионным (я не шучу!) тиражом, и он был сметен с полок магазинов в момент. Второе юбилейное многотомное издание вышло тиражом 3-6 тыс. экз., и до сих пор эти тома можно увидеть в магазинах... А вот - местный пример. У меня на полочке первая книга моего друга-учителя Юрия Михайлика "Север-Юг". Год издания - 1966. Тираж - это провинциальное издательство - 5000 экз. Книга разошлась за пару месяцев. При том, что особого либерализма или диссидентства в ней не было. Заключительная поэма имела название "Я-советская власть", идентификация обычная для того времени. Сегодня сотня-другая экз. - много для миллионного города.

Плачь, поэт. Но не очень громко. Потому что не так уж были изысканы вкусы того времени. Первое место по жанру явно держали детективы. ИТР довольно активно учила польский, и Агата Кристи приходила в наши дома в облике польской пани. Тут и журнал "Кобьета и жиче" не забыть.

Второе место - фантастика.
На третьем - латиноамериканская проза. Со значительным отставанием, доложу я вам.

Парадокс, но любимцы наши - Ильф и Петров, Бабель, Гашек, растасканные на цитаты, были прочитаны раз и навсегда и не занимали умов народа в той же степени, что Жорж Сименон и комиссар Мегрэ. Сегодня цитировать этих авторов, кстати, бессмысленно, по крайней мере, передовое студенчество книг практически не читает - даже этих.

Поэзия даже в конце шестидесятых где-то там, в хвосте. Бесспорные лидеры читательского потребления - Евтушенко, Вознесенский, Рождественский, Ахмадулина. А если уж совсем честно, то Асадов занимал явно не последнее место в списке.
На магнитофонной пленке почти безраздельно властвуют Окуджава, Галич и Высоцкий.

Не говорите - мы-то читали Пастернака, Мандельштама в распечатке, Ахматову и Цветаеву (Бродский еще не докатился). Мы-то читали, но узок круг этих революционеров...

А народ поконсервативнее, тот и вовсе отдавал свое сердце Тютчеву и Пушкину, а то и Державину и Ломоносову. Знаю таких, да и сам был такой.

Короче, надо бы подумать, каким был тот читатель, которого нам сегодня так недостает...
Время от времени буду продолжать тянуть эту скучную ноту.